Belsug. Lucian Blaga

- Negrule, cireşule,
gândul rău te-mprejmuie.

Jinduiesc la taine coapte
guri sosite-n miez de noapte.

Om şi păsări, duhuri, fluturi,
nu aşteaptă să te scuturi.

Prea eşti plin de rod şi vrajă,
vine furul, pune-ţi strajă!

- Las' să vie, să culeagă,
Vara mea rămâne-ntreagă.

Stelele deasupra mea
nimeni nu mi le-a fura!

Lucian Blaga - Ghimpii

Eram copil. Mi-aduc aminte, culegeam
odată trandafiri sălbatici.
Aveau atâţia ghimpi,
dar n-am vrut să-i rup.
credeam că-s muguri-
şi-au să înflorească.

Te-am întâlnit apoi pe tine.
O, câţi ghimpi, câţi ghimpi aveai!
dar n-am voit să te despoi -
credeam c-o să-nflorească.

Azi toate astea-mi trec
pe dinainte şi zâmbesc.
Zâmbesc şi hoinăresc prin văi
Zburdalnic în bătaia vântului.
Eram copil. 

Muzica clasica si psihologia - tipuri

Bach = echilibrul rational.
Muzica usoara-manele =  dezechilibru emotional.
Mozart = sentiment manierat.
Beethoven= pasiune-actiune.
Wagner = pasiune maxima sistematizata.
------------------------------------
Romanta = emotie trista, nostalgica.
Chopin = sentiment trist.
Ceaikovski = patima trista.
Muzica moderna abstracta, Schonberg = absurd aleatorie

din 'Prefata' la 'Fenomenologia spiritului' de G. W. Hegel

 "(…) O piedică pentru studiul filozofiei este şi imaginarea care nu rezonează a unor adevăruri definitive stabilite, asupra cărora posesorul nu crede că trebuie să revină, ci le pune la baza şi crede că le poate exprima, ba chiar că poate judeca şi condamna prin ele. — In această privinţă, este îndeosebi necesar de a se face din filozofare o treabă serioasă.

Despre toate ştiinţele, artele, îndemânările, meseriile suntem convinşi că spre a le poseda este necesară o multiplă osteneală a cunoaşterii şi a practicării lor. În ce priveşte filozofia, dimpotrivă, pare a domni astăzi prejudecata că, în timp ce cineva care are ochi şi degete şi primeşte piele şi o sculă nu este încă capabil să facă o gheată, oricine se pricepe în schimb să filozofeze şi să judece filozofia, deoarece ar poseda pentru aceasta criteriul în raţiunea sa naturală, ca şi cum nu ar poseda la fel, în piciorul său, măsura ghetei. — Se pare că posedarea filozofiei este situată în lipsa de cunoştinţe şi de studiu şi că filozofia ar înceta acolo unde acestea încep. Ea este adesea socotită ca fiind o cunoaştere formală, lipsită de conţinut, numai că, în ce priveşte conţinutul, ceea ce în orice cunoştinţă sau stiinţă este adevăr nu poate merita acest nume decât dacă el a fost creat de filozofie; că celelalte ştiinţe, oricât ar încerca prin rezonare, fără filozofie, nu pot avea fără ea, în ele, viaţă, spirit şi adevăr.

In privinţa filozofiei propriu-zise, vedem că în locul drumului lung al cultivării, în locul mişcării pe cât de bogate pe atât de adânci în care spiritul ajunge la cunoaştere, revelaţia nemijlocită a divinului şi simţul comun care nu s-a străduit şi nu s-a cultivat cu vreo altă cunoaştere, nici cu filozofarea propriu-zisă, se socotesc nemijlocit drept un perfect echivalent şi ca un tot atât de bun surogat, precum cicoarea este renumită a fi un bun surogat al cafelei.

Nu este îmbucurător de observant că neştiinţa, ca şi primitivitatea lipsită de formă şi gust ea însăşi, care e incapabilă să-şi fixeze gândirea asupra unei propoziţii abstracte şi mai puţin încă asupra mai multora, asigură că ea este când libertatea gândirii, când genialitate.

Aceasta din urmă, ca acum în filozofie, se afişa, cum se ştie, altădată tot astfel în poezie; în loc de poezie însă, atunci când producţia acestei genialităţi avea un sens, ea crea o proză banală, sau, când trecea dincolo de aceasta, creea discursuri extravagante.

La fel astăzi, o filozofare naturală, care se crede prea bună pentru concept şi care, prin lipsa acestuia, se consideră drept o cunoaştere intuitivă şi poetică, aduce pe piaţă combinaţii arbitrare aleunei imaginaţii dezorganizate tocmai prin gând, plăsmuiri care nu sunt nici peşte, nici carne, nici filozofie, nici poezie.

Scurgându-se dimpotrivă în albia mai liniştită a simţului comun, filozofarea naturală da în cazul cel mai bun o retorică de adevăruri banale.

Dacă i se reproşează lipsa de însemnătate a acestora, ea asigură, din contră, că sensul şi împlinirea sunt date în inima ei şi că trebuie să fie date astfel şi celorlalţi, întrucât crede, în general, că prin nevinovăţia inimii şi curăţenia conştiinţei ş.a.m.d. ea a spus lucruri ultime, cu privire la care nu pot exista obiecţii, şi că nici nu se poate cere altceva.

Ce era însă de făcut este ca ceea ce e mai bun să nu rămână în interior, ci să fie scos din această hrubă la lumina zilei. Osteneala de a emite adevăruri de acest fel putea fi demult cruţată; căci ele se găsesc demult în catehism sau în proverbele poporului etc. — Nu este greu de a prinde atare adevăruri în ce au ele nedeterminat şi pieziş, de a arăta conştiinţei lor în ea însăşi tocmai adevărurile opuse. Incercând să scape de confuzia ce se produce în ea, ea va cădea în noi confuzii şi va ajunge la izbucnirea că lucrurile stau fără doar şi poate aşa şi aşa, că aceste obiecţii sunt sofisticării — un cuvânt de ordine al simţului comun contra raţiunii cultivate —, la fel cum prin expresia visării necunoştinţa filozofiei a taxat-o pe aceasta pentru totdeauna. — întrucât simţul comun apelează la sentiment, oracolul său interior, el a şi terminat cu cel ce nu e de acord cu el; el trebuie să declare că nu mai are nimic de spus aceluia care nu găseşte şi nu simte în el acelaşi lucru; cu alte vorbe, el calcă în picioare rădăcinile umanităţii, căci natura acesteia este de a tinde la acordul cu alţii şi existenţa ei este numai comunitatea conştiinţei adusă la înfăptuire.

Antiumanul, animalicul, constă în aceea de a rămâne în sentiment şi de a nu se putea împărtăşi decât prin acesta. Dacă s-ar întreba despre o cale regală către ştiinţă, nu poate fi indicată una mai comodă decât aceea de a se lăsa în nădejdea simţului comun, şi — spre a înainta în pas cu timpul şi cu filozofia — de a citi recenzii despre scrierile filozofice, poate chiar şi prefeţele şi primele paragrafe ale acestora: căci acestea din urmă dau principiile generale la care se reduce totul, iar primele dau, în afară de notiţa istorică, şi o apreciere, care, tocmai fiindcă este apreciere, este dincolo de ce e judecat.

Acest drum obişnuit este făcut în haine de casă; dar în veşminte preţioase, sacerdotale, păşeşte sentimentul înalt al eternului, sfântului, infinitului, pe un drum care este deja el însuşi fiinţarea nemijlocită în centru, genialitatea unor idei adânc originale şi a unor străfulgerări înalte ale gândirii. — Cum totuşi o atare adâncime nu revelează încă izvorul esenţei, aceste rachete nu sunt încă empireul.

Gânduri adevărate şi o privire ştiinţifică nu pot fi dobândite decât în munca conceptului. El singur poate să producă universalitatea cunoaşterii, care nu e nici nedeterminarea obişnuită şi sărăcia simţului comun, ci este cunoaştere cultivată şi completă, nu e nici universalitatea ieşită din comun a dispoziţiei raţiunii stricate de inerţia şi îngâmfarea geniului, ci este adevărul ajuns la forma sa autentică, care e capabil să fie bunul oricărei raţiuni conştiente de ea.

Intrucât eu situez aceea prin care ştiinţa există în automişcarea conceptului, considerarea că aspectele arătate aici şi încă alte aspecte exterioare ale reprezentărilor timpului nostru despre natura şi înfăţişarea adevărului se îndepărtează de acest fel de a vedea, ba chiar îi sunt opuse, nu pare să promită o primire favorabilă încercării de a prezenta sistemul ştiinţei în acea determinare. Pot totuşi reflecta că, dacă de exemplu ce e mai excelent în filozofia lui Platon a fost situat uneori în miturile sale, care nu au o valoare ştiinţifică, au fost şi timpuri, care au fost chiar numite timpuri ale misticii, în care filozofia aristotelică a fost preţuită pentru adâncimea ei speculativă şi în care Parmenidele lui Platon — desigur cea mai înaltă operă de artă a vechii dialectici — a fost considerat ca adevărata dezvăluire şi ca expresia pozitivă a vieţii divine: şi că, cu toată obscuritatea pe care o producea extazul, acest extaz rău înţeles nu trebuia să fie de fapt decât conceptul pur.

Considerând apoi că ce e mai preţios în filozofia timpului nostru îşi pune însăşi valoarea sa în caracterul ştiinţific şi că, chiar dacă alţii gândesc altfel, nu se face valabil decât prin acest caracter ştiinţific, pot şi eu să spun că această încercare de a revendica ştiinţa pentru concept şi de a o prezenta în acest element care îi este propriu va şti să se facă acceptată prin adevărul intern al lucrului.

Trebuie să fim convinşi că adevărul are natura de a străbate atunci când timpul său a sosit şi că el nu apare decât atunci când acest timp a sosit; şi de aceea el nu apare niciodată mai devreme, nici nu găseşte un public nepregătit; şi trebuie să fim convinşi că şi individual are nevoie de acest rezultat spre a-şi confirma astfel ceea ce este încă lucrul său singuratic şi spre a experimenta convingerea, care aparţine mai întâi numai articularităţii, ca fiind ceva universal. In această privinţă însă publicul trebuie adesea deosebit de cei ce pretind a fi reprezentanţii şi purtătorii săi de cuvânt. El se comportă în unele privinţe altfel decât aceştia, ba chiar într-un mod opus.

Dacă el îşi ia mai degrabă asupra sa vina atunci când o scriere filozofică nu-i spune nimic, aceştia din urmă, siguri pe competenţa lor, aruncă întreaga vină asupra autorului.

Influenţa este, asupra publicului, mai tăcută decât fapta „acelor morţi care îşi îngroapă morţii" [Matei, 8,22]. Dacă astăzi privirea generală este în genere mai formată, dacă curiozitatea ei este mai trează şi dacă judecata ei este mai repede determinată, aşa încât „picioarele care te vor purta stau deja înaintea porţii" [Act., 5. 9], trebuie totuşi adeseori distins de aceasta efectul mai lent, care corectează atenţia reţinută cu forţa prin asigurări impunătoare şi rectifică critica distrugătoare şi care dă numai după un timp uneia din părţi o comunitate de înţelegere, pe când, după acest timp, cealaltă numai are nici o posteritate. Deoarece, în afară de aceasta — într-un timp în care universalitatea spiritului s-a întărit atât de mult şi individualitatea a devenit, aşa cum se cuvine, cu atât mai indiferentă, şi în care acea universalitate ţine la întreaga ei sferă şi bogăţie formată şi o reclamă —, partea care revine activităţii individului în întreaga operă a spiritului nu poate fi decât mică, acesta trebuie, aşa cum o implică deja natura ştiinţei, să se uite cu atât mai mult pe sine, şi anume să devină şi să facă ceea ce poate; dar trebuie cerut totodată mai puţin de la el, după cum el însuşi poate aştepta mai puţin de la el şi poate cere mai puţin pentru sine."

Din 'Prelegeri de istorie a filosofiei', G.W. Hegel

"Arta n-ar putea sa reprezinte Spiritul fara a-i aduce un prejudiciu. (...) Numai gandirea pura este cu adevarat gandirea demna de urmat. (...) Astfel, astazi, o maniera naturala de a filosofa, care se socoteste pe sine prea buna pentru concept si care in baza acestei deficiente se considera o gandire poetica si intuitiva, arunca pe piata combinatiile arbitrare ale unei imaginatii doar dezorganizate de catre gandire, creatii care sunt indecise, nefiind nici poezie, nici filosofie."

(poate aici intra si filosofia lui Nietzsche, cu discursul ei mixt, poetico-filosofic...)

tipuri de eu. henri ey. constiinta

Благородство. Jaspers

 Благородство  человека. Вопрос, возможно  ли  еще достоинство человека,

идентичен  вопросу,  возможно ли еще  благородство. В настоящее  время  речь

больше не может идти об аристократии как о господстве меньшинства в качестве

наследственно  привилегированного  слоя,  возвысившегося  над толпой  в силу

своей  власти,  имущества,  воспитания  и   осуществленного  в   нем  идеала
образованности, -  того  слоя,  который  считает  себя  и считается  другими

быть  господством  лучших. Если  аристократия как социальный  слой  временно
сообществом лучших. Аристократия  редко могла длительное время действительно
принадлежала  к  числу  самых  значительных  явлений,  то  очень  скоро  она

выделяющемуся  в толпе индивиду, требование равенства, беспощадная  изоляция
превратилась в господство меньшинства,  которое, само являясь массой, обрело
типичные черты  таковой;  принятие решений большинством, ненависть к каждому
каждой   особенности,  непредставительной  для   всех,  преследование  всего

в  ряде  случаев  создавала неповторимый  духовный мир, было  следствием  ее
выдающегося.  Аристократия, как  господство меньшинства  в  качестве  массы,
заимствует доступные  всем ее  членам исключительные качества как социальные
суррогаты действительного благородства человеческой экзистенции. То, что она
происхождения  из  подлинно  благородного  социального  слоя  и  постоянного


самовоспитания.
     И впредь могут появляться, вероятно, могущественные социальные слои, но
они будут варварскими.

 Проблема  человеческого благородства состоит теперь в

спасении воздействия наилучших, число которых невелико.

     Однако эта аристократия не может держаться в стороне от  мира, заполняя

личную  жизнь  романтической  любовью  к  прошлому.  Если  она  не  войдет в
сознательном волении  в условия существования своего времени, с которыми она

притязаниями.
     Лучшие  представители  благородства  внутри человеческого
фактически связана, она составит лишь искусственные группы с необоснованными
  бытия  -  не

талантливые, которых можно было  бы выделить, не  типы рас, которые
наиболее
 

ожно  установить  антропологически,  даже  не  гениальные  люди,  создающие
м

ыдающиеся произведения, то среди них всех те люди, которые являются  самими

всобой, в отличие от тех,  кто ощущают в  себе лишь пустоту, ничто не считают


своим, бегут от самих себя.
     Сегодня начинается 

 последний поход  против благородства. Он ведется не

на  политическом или социальном уровне, а в самих дyшax  людей. Следовало бы

повернуть  вспять то развитие,  которое считают сущностью  нового, но теперь

уже  прошедшего  времени,  - раскрытие личности. Серьезность  проблемы,  как

позаботиться  о  человеке массы, который не желает внутренней независимости,
ведет к  восстанию  в  каждом  из нас  экзистенциального  плебейства  против

которую человек  завоевывает в  ходе своей судьбы, может быть в конце концов
самобытия, требуемого от  нас божеством в  его  таинственности. Возможность,
уничтожена.  Инстинкты  людей  массы вновь, как  уже не  раз, и опаснее, чем

существовании массы.
     Именно   это  
когда-либо,    объединяются   с    церковно-религиозными   и   политическими
абсолютистскими инстинктами,  чтобы  освятить  универсальное нивелирование в

восстание  направлено  против   подлинного   благородства

человека.  Прежние  политические  восстания могли  оказаться  успешными,  не
разрушая его;  это  же, если бы  оно удалось, уничтожило бы самого человека.

пророков и  греческих философов, превратило бытие человека в то, что затем в
Ибо не только последние века, но все историческое время, начиная с иудейских
новое  время  стали  называть  личностью. Однако по-разному  именуемое,  оно


объективно  недоступно,  всегда  остается  единственным, ничем не  заменимым
способом самобытия.
    

 Солидарность. Когда  люди  перемешиваются, как пыль, действительность в

ее  достоверности  встречается  лишь  там, где  друзья  являются  подлинными
друзьями в фактической коммуникации  их  открытости и солидарности, в личной

ее  связь
верности.
     От  одиночества  спасает  не  мир,  а самобытие, устанавливаю
щ

ного человека с другим. Это  единство обладающих самобытием есть невидимая
о
д

ействительность  существенного. Поскольку объективного  критерия  надежного

дсамобытия  не существует,  оно не  могло  быть  объединено в группы  власти.

х  слабость, сила  их может сохраняться только в невидимости. Существует не

"Треста порядочных людей", как принято было говорить, не  существует. В этом

ификсированная  в   договорах   связь,   более   сильная,  чем  национальное,
государственное,  партийное и  социальное  сообщество,  чем  раса. Эта связь


непосредственно незаметна и проявляется лишь в своих следствиях.
     Подобная

 близость обладающих самобытием людей - лучшее,  что может быть

нам даровано сегодня. Эти  люди служат  друг другу гарантией того, что бытие
есть.  В миру это те, кто меня волновал как  действительность, кто оставался

просто  общался. У нас больше нет пантеона, им служит нам память об истинных
во мне,  приводил меня к самому себе, а  не те, кто проходил мимо,  с кем  я
людях,  которым  мы обязаны тем, что стали  такими,  как  мы  есть.  Влияние

действителен  в качестве живых.  Они пребывают для  нас как  бы в  уверенном
известных из  истории великих людей становится для нас решающим не сразу, но
лишь  в  той степени, в какой они как  бы вновь  узнаются в тех, кто был нам
знании их близости, остаются  без  притязаний вовне,  без обожествления, без

вязанности   самобытных   людей,  которые   верны  обязательству  постоянно

пропаганды.  Они  не  встречаются  среди того,  что  открыто  публичности  и
значимости, и тем не менее именно они определяют правильное движение вещей.
     В изолированном существе подлинного благородства быть не может. Оно - в

синтересоваться друг другом, помогать  друг  другу, когда они встречаются,  и
быть  готовым  к  коммуникации,  ожидая  ее,  не  проявляя  навязчивости. Не
сговариваясь, они  сохраняют  взаимную  верность,  более непоколебимую,  чем

олидарностью  лучших их членов,  которая  ощущается,  даже если не  находит

основанную на договоре. Такая солидарность распространяется и на врага, если
одно  самобытие подлинно противостоит другому.  Тогда осуществляется то, что
могло   бы  быть  в  политических   партиях,  невзирая   на   все  различия,

ссвоего  выражения, потому  ли, что  для этого  нет  повода,  или потому, что
ситуация не предоставляет для этого возможности.

отделиться  от  встречающихся повсюду
Солидарности  этих людей надлежит
 

актических  предпочтений,   связанных   с  симпатией  или  антипатией,   от

фсвоеобразной   притягательности  друг  для  друга  всякой  посредственности,

остоянно  молча  действующего объединения многих  против немногих. Если все

чувствующей себя хорошо  при  отсутствии  высоких требований, от вялого,  но

пони  чувствуют себя  уверенными в массе,  в  которой они  встречаются  и  из
которой   они   выводят  свое  право,  то  солидарность  тех,  кто  обладает

на ненадежна из-за слабости, связанной  с малочисленностью и неуверенностью

самобытием,  хотя  и   бесконечно  более  прочна  во   взаимной  надежности,
распространяющейся  даже на не допускающее объективацию поведение, но в мире

ово встречах. У многих есть десятки друзей, которые не являются таковыми; эти
же счастливы, имея одного.

рассеяно  в мире. Тот, кто
Благородство  духов, обладающих самобытием, 
 

ступает в их сферу, приходит  к этому не на  основе суждения, а посредством

восуществления своего  собственного бытия. Единство этого  рассеяния  подобно

рузей,  тот  или   другой   член   которой  благодаря  объективности  своей

невидимой церкви некоего corpus misticum [мистическое тело] в анонимной цепи

ддеятельности обнаруживается  другим, быть  может, далеким самобытием. В этом

без`образном  царстве духов  время  от  времени  находятся  отдельные  люди,

которые воспламеняются в близости строгостью своей коммуникации. Они  всегда
служат  началом  высшего  взлета,  возможного теперь  в  мире.  Только  они,


собственно говоря, создают облик людей.
    

 Благородство и политика.  Массы  приводятся в движение вождями, которые

говорят им, чего они хотят; историю творит  меньшинство. Однако  в настоящее
время маловероятно, чтобы массу могла  бы  постоянно  держать в  повиновении

сегодня  все люди,  неспособные  действительно  мыслить  в  силу  отсутствия
аристократия, право которой  на  господство она бы признавала.  К сожалению,
самобытия,  все-таки благодаря тому, чему  они научились, обрели способность

ет возникнуть вопрос, каким образом меньшинство, получив  на
мгновение  одоб
высказывать свои мысли и манипулировать ими. Между тем, обретя таким образом
свою долю в. мышлении, масса беспрерывно осуществляет нажим.
     Поэтому мо
жрение  массы,  приходит к  осуществлению власти,  посредством
которой  оно впоследствии  и при отсутствии  одобрения сохраняет господство,
формируя человека массы, который  не есть он сам и не знает, чего он  хочет.

гий  по крови
объединиться,  чтобы  завоевать  власть  в государстве.  Они  
Замкнутое меньшинство может в сознании своего благородного происхождения под
именем  авангарда  или  в  качестве самых  передовых,  наиболее  волевых  из
последователей вождя, в силу исторически унаследованных привил
еформируются по
аналогии с прежними  сектами: строгий отбор, высокие требования,  постоянный
контроль; они ощущают себя элитой и пытаются после захвата власти  сохранить
свои  преимущества посредством воспитания молодежи,  способной продолжать их

тократическую  массу меньшинства. Безнадежно  в определяемую
массой эпоху жд
дело. Однако  даже  если  при  возникновении этой  элиты  сила  самобытия  в
качестве благородства человека и могла играть известную роль и продолжает ее
играть в  ведущих индивидах,  то  в  своей  совокупности  они создают новую,
отнюдь  не  ари
сать благородства человеческого бытия в образе господствующего
меньшинства.
     Поэтому  аристократия  и  масса  окончательно  и  на  необозримое время
перестали  являть  собой специфические  политические проблемы.  Правда,  они
встречаются  еще  как  антитезы в  политической аргументации, но это  только

своего осуществления.
     
слова;  по существу  же,  все  дело  в  том, господствует ли  организованное
меньшинство  над большей массой, или  благородство действует анонимно внутри
массового  порядка; устанавливается ли  несправедливая и поэтому невыносимая
форма управления,  или  благородство  человеческого духа находит  сферу  дл

яЛожное притязание на благородство. Поскольку благородство есть лишь  во

взлете, в  котором  завоевывает  себя  бытие, оно  не может  само дать  себе

предикат.  Оно -  не род, в который человек входит или не входит, а  человек

вообще  в  возможности   своего  взлета.   Поскольку  мы  склонны   находить
удовлетворение только в существовании, сила взлета всегда свойственна только

качестве вершины ее сущности, а скорее смутный упрек ей. Лишь непонятные они
немногим  и  в них  непостоянна. Эти немногие  -  не  представители массы  в
становятся ей известны.

Где  идея  равенства   отдаляется   от  только  метафизически  мыслимой

значальной  возможности и  касается фактического существования  людей,  она

илишена  истинности;   именно   поэтому  от   нее  почти   всегда   безмолвно

еприятный  смех,  мерзкие удовольствия,  недостойные жалобы, ощущение  себя

отказывались. Отвратительные  физиогномические  черты в поведении  и облике,

нсильными  только в  массе - все  это не  оттолкнет лишь  того, кто только  в
пошлом окружении чувствует себя  в сообществе равных. Нет человека,  который

ере, в какой они  служат, трудятся, поднимая взор, знают импульс возможного

мог бы равнодушно видеть себя в  зеркале;  чем сильнее  он переживает взлет,
тем острее чувствует он  другое в себе. Людей массы следует признавать в той

мвзлета, другими словами, в той мере, в какой они сами суть то, чем в большей
степени  являются  немногие.   Любви  достоин  не  человек   как   экземпляр
существования, а человек  как возможная экзистенция, в каждом индивиде - его

е;  ложное  становится

возможное благородство.
     Если  же благородство  в человеке  хочет  понять  себя как определенное
существование  и  выделить   себя,  то   оно  становится  ложным;   истинное
благородство  анонимно  как  требование человека к се
бжестом и требованием, обращенным к другим.
     Поэтому в ответ на вопрос, возможна ли еще в наше  время  аристократия,
следует апеллировать лишь к человеку, задавшему  этот вопрос, к нему самому.


Поле  духовного сражения  существует в  каждом,  если  он  еще  не полностью
утратил силу.
    

 Философская жизнь. Благородство человека может быть названо философской

жизнью. Благородством обладает тот, кто обладает истиной веры. Кто опирается
на авторитет в том, чем  он может быть только сам, это благородство  теряет;

своего  взлета  как движение  конечного  самобытия  в его крушении,  истину,
тот же,  кто вверяет себя божеству,  не  теряет себя, но претерпевает истину
исходя из которой все  происходящее  в мире не может быть для  него большим,

  внутреннего действия  в
чем он сам есть для себя.
     Сохранить требование к этому благородству - прежде всего дело традиции.
Невозможно достичь всего во  внешнем  действии; дл
я

нтре вещей человека  существует  слово, не пустое слово, а  слово, которое
ц
е

ожет  пробудить  то,  что  приближается. Слово  преображается, но  остается

мтайной  нитью,  по  которой  ощупью пробирается сквозь время подлинное бытие

нешняя  действительность существования  мира лишена  души,  есть  последний

человека. В качестве  философской  жизни это  бытие  человека, без  которого

всмысл  философского  мышления;  только  в  нем  находит  свое  подтверждение
систематическая философия.

жит  просто следовать, и  не  идеальный  тип,  в
соответствии с которым надо
В характере философской жизни  человека заключена  его  судьба. Это  не
предписание,  которому надл
е строить свою жизнь. Философская  жизнь вообще не
есть нечто идентичное для всех. Она - армия отдельных людей, поток  падающих

бы он ни  был  ничтожным,
последует за ним во взлете своего самобытия.
звезд, который, не  зная  откуда он  пришел  и куда  направляется,  проходит
сквозь  существование.  Отдельный человек,  каким